Неточные совпадения
В молчанье они
пошли все трое
по дороге,
по левую руку которой находилась мелькавшая промеж дерев белая каменная церковь,
по правую — начинавшие показываться, также промеж дерев, строенья господского
двора.
И опять
по обеим сторонам столбового пути
пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого
двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и
по ту сторону и
по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие
по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…
— Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение,
пошел ходить
по двору около своей повозки, показывая, будто осматривает колеса, тогда как глаза его поминутно наполнялись слезами.
Обломов боялся, чтоб и ему не пришлось
идти по мосткам на ту сторону, спрятался от Никиты, написав в ответ, что у него сделалась маленькая опухоль в горле, что он не решается еще выходить со
двора и что «жестокая судьба лишает его счастья еще несколько дней видеть ненаглядную Ольгу».
— Другой — кого ты разумеешь — есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на
дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и
идет… «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
После чая все займутся чем-нибудь: кто
пойдет к речке и тихо бродит
по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка
по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят сидеть
по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Задумывается ребенок и все смотрит вокруг: видит он, как Антип поехал за водой, а
по земле, рядом с ним,
шел другой Антип, вдесятеро больше настоящего, и бочка казалась с дом величиной, а тень лошади покрыла собой весь луг, тень шагнула только два раза
по лугу и вдруг двинулась за гору, а Антип еще и со
двора не успел съехать.
— Да вот долго нейдут что-то, не видать, — сказала она монотонно, глядя на забор, отделявший улицу от
двора. — Я знаю и шаги их;
по деревянной мостовой слышно, как кто
идет. Здесь мало ходят…
При отчаянном лае собаки коляска выехала со
двора и
пошла колыхаться
по засохшим кочкам немощеного переулка.
И ну-ну-ну, ну-ну-ну:
по всем
по трем, вплоть до Питера, к Корзинкину прямо на
двор. — Добро пожаловать. Куды какой его высокопревосходительство затейник, из-за тысячи верст
шлет за какою дрянью. Только барин доброй. Рад ему служить. Вот устерсы теперь лишь с биржи. Скажи, не меньше ста пятидесяти бочка, уступить нельзя, самим пришли дороги. Да мы с его милостию сочтемся. — Бочку взвалили в кибитку; поворотя оглобли, курьер уже опять скачет; успел лишь зайти в кабак и выпить два крючка сивухи.
Отец жениха,
по введенному у многих помещиков обычаю,
пошел с сыном на господский
двор и понес повенечные два пуда меду к своему господину.
— Ничего, ничего, — твердил, умиленно улыбаясь, Николай Петрович и раза два ударил рукою
по воротнику сыновней шинели и
по собственному пальто. — Покажи-ка себя, покажи-ка, — прибавил он, отодвигаясь, и тотчас же
пошел торопливыми шагами к постоялому
двору, приговаривая: «Вот сюда, сюда, да лошадей поскорее».
Одни требовали расчета или прибавки, другие уходили, забравши задаток; лошади заболевали; сбруя горела как на огне; работы исполнялись небрежно; выписанная из Москвы молотильная машина оказалась негодною
по своей тяжести; другую с первого разу испортили; половина скотного
двора сгорела, оттого что слепая старуха из дворовых в ветреную погоду
пошла с головешкой окуривать свою корову… правда,
по уверению той же старухи, вся беда произошла оттого, что барину вздумалось заводить какие-то небывалые сыры и молочные скопы.
На другой день
пошел я смотреть лошадей
по дворам и начал с известного барышника Ситникова. Через калитку вошел я на
двор, посыпанный песочком. Перед настежь раскрытою дверью конюшни стоял сам хозяин, человек уже не молодой, высокий и толстый, в заячьем тулупчике, с поднятым и подвернутым воротником. Увидав меня, он медленно двинулся ко мне навстречу, подержал обеими руками шапку над головой и нараспев произнес...
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал и становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу
двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота,
пошел по улице, и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое дерево под ударом ветра.
По двору в сарай прошли Калитин и водопроводчик, там зажгли огонь. Самгин тихо
пошел туда, говоря себе, что этого не надо делать. Он встал за неоткрытой половинкой двери сарая; сквозь щель на пальто его легла полоса света и разделила надвое; стирая рукой эту желтую ленту, он смотрел в щель и слушал.
По двору дядя Яков
шел медленно, оглядываясь, как человек заплутавшийся, вспоминающий что-то давно забытое.
Спивак, вскочив, быстро
пошла, плед тащился за нею
по двору. Медленно, всем корпусом повертываясь вслед ей, Иноков пробормотал...
Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь, засветил его, и оба тихо сошли с крыльца и
пошли около
двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. «Кто сторожа?» — спросил Дубровский. «Мы, батюшка, — отвечал тонкий голос, — Василиса да Лукерья». — «Подите
по дворам, — сказал им Дубровский, — вас не нужно». — «Шабаш», — примолвил Архип. «Спасибо, кормилец», — отвечали бабы и тотчас отправились домой.
А вот что сделаю: я начну работу какую-нибудь
по обещанию;
пойду в гостиный
двор, куплю холста, да и буду шить белье, а потом раздам бедным.
По мере того как мы
шли через ворота,
двором и
по лестнице, из дома все сильнее и чаще раздавался стук как будто множества молотков. Мы прошли несколько сеней, заваленных кипами табаку, пустыми ящиками, обрезками табачных листьев и т. п. Потом поднялись вверх и вошли в длинную залу с таким же жиденьким потолком, как везде, поддерживаемым рядом деревянных столбов.
Только тогда Бородавкин спохватился и понял, что
шел слишком быстрыми шагами и совсем не туда, куда
идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением и негодованием увидел, что
дворы пусты и что если встречались кой-где куры, то и те были тощие от бескормицы. Но,
по обыкновению, он обсудил этот факт не прямо, а с своей собственной оригинальной точки зрения, то есть увидел в нем бунт, произведенный на сей раз уже не невежеством, а излишеством просвещения.
И вот только что съезжает со
двора Иван Федорович, как Смердяков, под впечатлением своего, так сказать, сиротства и своей беззащитности,
идет за домашним делом в погреб, спускается вниз
по лестнице и думает: «Будет или не будет припадок, а что, коль сейчас придет?» И вот именно от этого настроения, от этой мнительности, от этих вопросов и схватывает его горловая спазма, всегда предшествующая падучей, и он летит стремглав без сознания на дно погреба.
— Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и
пошел прогуливаться и пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя. А между тем, это был благодарный и чувствительный юноша, о, я очень помню его еще вот таким малюткой, брошенным у отца в задний
двор, когда он бегал
по земле без сапожек и с панталончиками на одной пуговке.
Но пробило уже одиннадцать часов, а ему непременно надо было
идти со
двора «
по одному весьма важному делу», а между тем он во всем доме оставался один и решительно как хранитель его, потому что так случилось, что все его старшие обитатели,
по некоторому экстренному и оригинальному обстоятельству, отлучились со
двора.
— А вот этот самый
двор, — сказал мальчик, указывая на дом, против которого крошечный белоголовый ребенок, насилу державшийся на кривых, выгнутых наружу в коленях ногах, качаясь, стоял на самой тропинке,
по которой
шел Нехлюдов.
Распорядившись утром
по хозяйству, бабушка, после кофе, стоя сводила у бюро счеты, потом садилась у окон и глядела в поле, следила за работами, смотрела, что делалось на
дворе, и
посылала Якова или Василису, если на
дворе делалось что-нибудь не так, как ей хотелось.
Вера, узнав, что Райский не выходил со
двора,
пошла к нему в старый дом, куда он перешел с тех пор, как Козлов поселился у них, с тем чтобы сказать ему о новых письмах, узнать, как он примет это, и, смотря
по этому, дать ему понять, какова должна быть его роль, если бабушка возложит на него видеться с Марком.
Она стригла седые волосы и ходила дома
по двору и
по саду с открытой головой, а в праздник и при гостях надевала чепец; но чепец держался чуть-чуть на маковке, не
шел ей и как будто готов был каждую минуту слететь с головы. Она и сама, просидев пять минут с гостем, извинится и снимет.
Райский с раннего утра сидит за портретом Софьи, и не первое утро сидит он так. Он измучен этой работой. Посмотрит на портрет и вдруг с досадой набросит на него занавеску и
пойдет шагать
по комнате, остановится у окна, посвистит, побарабанит пальцами
по стеклам, иногда уйдет со
двора и бродит угрюмый, недовольный.
В два «небанных дня» работы было еще больше
по разному домашнему хозяйству, и вдобавок хозяин
посылал на уборку
двора своего дома, вывозку мусора, чистку снега с крыши.
Правильных водостоков под полами не было: мыльная вода из-под пола поступала в специальные колодцы на
дворах по особым деревянным лежакам и оттуда
по таким же лежакам
шла в реку, только метров на десять пониже того места реки, откуда ее накачивали для мытья…
Еще с начала вечера во
двор особняка въехало несколько ассенизационных бочек, запряженных парами кляч, для своей работы, которая разрешалась только
по ночам. Эти «ночные брокары», прозванные так в честь известной парфюмерной фирмы, открывали выгребные ямы и переливали содержимое черпаками на длинных рукоятках и увозили за заставу. Работа
шла. Студенты протискивались сквозь вереницы бочек, окруживших вход в общежитие.
Послушав венгерский хор в трактире «Крым» на Трубной площади, где встретил шулеров — постоянных посетителей скачек — и кой-кого из знакомых купцов, я
пошел по грачевским притонам, не официальным, с красными фонарями, а
по тем, которые ютятся в подвалах на темных, грязных
дворах и в промозглых «фатерах» «Колосовки», или «Безымянки», как ее еще иногда называли.
Показывается Ольга Петровна,
идет, шатается как-то… Глаза заплаканы… В ворота…
По двору… Он за ней, догоняет на узкой лестнице и окликает...
В некоторых банях даже воровали городскую воду. Так, в Челышевских банях, к великому удивлению всех, пруд во
дворе, всегда полный воды, вдруг высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась — и все
пошло по-старому.
Отправляются.
Идут. Дошли до Гостиного
двора,
идут по той линии, которая вдоль Садовой, уж недалеко до угла Невского, — вот и лавка Рузанова.
—
Иди, гуляй! На улицу не смей, а
по двору да в саду…
—
Иду как-то великим постом, ночью, мимо Рудольфова дома; ночь лунная, молосная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы, сидит черный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый. Нюхает да хвостом
по крыше и возит, шаркает. Я перекрестила его: «Да воскреснет бог и расточатся врази его», — говорю. Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком с крыши-то во
двор, — расточился! Должно, скоромное варили Рудольфы в этот день, он и нюхал, радуясь…
Иногда бабушка, зазвав его в кухню, поила чаем, кормила. Как-то раз он спросил: где я? Бабушка позвала меня, но я убежал и спрятался в дровах. Не мог я подойти к нему, — было нестерпимо стыдно пред ним, и я знал, что бабушке — тоже стыдно. Только однажды говорили мы с нею о Григории: проводив его за ворота, она
шла тихонько
по двору и плакала, опустив голову. Я подошел к ней, взял ее руку.
— Ну, с богом! — Перекрестились,
пошли. Прошли через
двор под кручь к речке, перешли речку,
пошли лощиной. Туман густой, да низом стоит, а над головой ввезды виднешеньки. Жилин
по звездам примечает, в какую сторону
идти. В тумане свежо,
идти легко, только сапоги неловки — стоптались, Жилин снял свои, бросил,
пошел босиком. Попрыгивает с камушка на камушек да ва звезды поглядывает. Стал Костылин отставать.
Утром было холодно и в постели, и в комнате, и на
дворе. Когда я вышел наружу,
шел холодный дождь и сильный ветер гнул деревья, море ревело, а дождевые капли при особенно жестоких порывах ветра били в лицо и стучали
по крышам, как мелкая дробь. «Владивосток» и «Байкал», в самом деле, не совладали со штормом, вернулись и теперь стояли на рейде, и их покрывала мгла. Я прогулялся
по улицам,
по берегу около пристани; трава была мокрая, с деревьев текло.
— И скажу! От кого плачется Серафима Харитоновна? От кого дом у меня пустует? Кто засиротил малых детушек при живом отце-матери? От кого мыкается
по чужим
дворам Емельянова жена, как беспастушная скотина? Вся семья врозь
пошла.
У Лиодора мелькнула мысль: пусть Храпун утешит старичонку. Он молча передал ему повод и сделал знак Никите выпустить чумбур. Все разом бросились в стороны. Посреди
двора остались лошадь и бродяга. Старик отпустил повод, смело подошел к лошади, потрепал ее
по шее, растянул душивший ее чумбур, еще раз потрепал и спокойно
пошел вперед, а лошадь покорно
пошла за ним, точно за настоящим хозяином. Подведя успокоенного Храпуна к террасе, бродяга проговорил...
Дома старенькие, зато строены из здоровенного унжинского леса и крыты в два теса. От большой улицы
по обе стороны вниз
по угорам
идут переулки; дома там поменьше и много беднее, зато новее и не так тесно построены. Во всем селенье больше трехсот
дворов наберется, опричь келейных рядов, что ставлены на задах, ближе к всполью. В тех келейных рядах бобыльских да вдовьих
дворов не меньше пятидесяти.
Двор был пустынен по-прежнему. Обнесенный кругом частоколом, он придавал усадьбе характер острога. С одного краю, в некотором отдалении от дома, виднелись хозяйственные постройки: конюшни, скотный
двор, людские и проч., но и там не слышно было никакого движения, потому что скот был в стаде, а дворовые на барщине. Только вдали, за службами, бежал
по направлению к полю во всю прыть мальчишка, которого, вероятно,
послали на сенокос за прислугой.
— Вот, сударыня, кабы вы остальные части купили, дело-то
пошло бы у нас по-хорошему. И площадь в настоящий вид бы пришла, и гостиный
двор настоящий бы выстроили! А то какой в наших лавчонках торг… только маета одна!
— Ну, теперь
пойдут сряду три дня дебоширствовать! того и гляди, деревню сожгут! И зачем только эти праздники сделаны! Ты смотри у меня! чтоб во
дворе было спокойно!
по очереди «гулять» отпускай: сперва одну очередь, потом другую, а наконец и остальных. Будет с них и
по одному дню… налопаются винища! Да девки чтоб отнюдь пьяные не возвращались!
А он степенным шагом
идет себе
по двору обительскому… Нá стороны не озирается, лишь изредка
по окнам палючими глазами вскидывает… И от взглядов его не одно сердце девичье в то ясное утро черной тоской и алчными думами мутилося…
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков, стоит маленькая,
дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик был: промысел
шел у него ладно, залежные деньжонки водились.
По другим местам за богатея
пошел бы, но за Волгой много таких.